Герцен Александр Иванович

[25.3(6.4).1812, Москва — 9(21).1.1870, Париж, перезахоронен в Ницце]

Писатель, философ, общественный деятель, революционер. Свое духовное рождение Герцен связывал с выступлением декабристов. С октября 1829 г. Герцен — студент физико-математического отделения Московского университета. Вокруг Герцена и Н.П. Огарева складывается кружок вольномыслящей молодежи. В 1833 г. Герцен оканчивает университет, а в июле 1834 г. арестовывается по ложному обвинению в распевании пасквильных песен, порочащих царствующую фамилию. После службы в ссылке в Перми, Вятке и Владимире, в мае 1840 г. Герцен переезжает в Петербург. Первым опубликованным художественным произведением Герцена стала повесть «Записки одного молодого человека». По свидетельству Б.В. Тимофеевой (О. Починковской), Достоевский высоко оценил произведения Герцена «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы». «Идите в Публичную библиотеку, спросите себе "Отечественные записки" 1840–1845 годов. Там вы найдете ряд статей по истории наблюдения над природой. Это — Герцена. Хотя он потом, когда стал материалистом, отказался от этой книги, но это — лучшая его вещь. Лучшая философия не только в России, — в Европе. Сделайте, как я вам говорю, — вы будете мне потом благодарны». Впервые Достоевский с Герценом встретился в Петербурге 5 октября 1846 г., о чем Герцен писал своей жене: «Не могу сказать, чтоб впечатление было особенно приятно». 31 января (12 февраля) 1847 г. Герцен уезжает за границу. Герцена Достоевский читал много и постоянно. Он был для него одним из наиболее глубоких и проникновенных писателей-мыслителей. Важно отметить, что творчество Герцена оказало огромное, до сих пор еще недостаточно оцененное воздействие на Достоевского. Впервые Достоевский упомянул о Герцене в письме к брату М.М. Достоевскому от 1 апреля 1846 г. и, начиная с этого времени, Достоевский пристально следит за всеми без исключения произведениями Герцена. «Кто виноват?», «Доктор Крупов» и особенно «С того берега» и «Письма из Франции и Италии» становятся в ряд с любимыми Достоевским шедеврами русской и мировой литературы. Особенно ценил Достоевский публицистику Герцена — его статьи-исследования о Европе, близкие ему по антибуржуазному духу и глубине проникновения в сущность главнейших социальных и философских проблем и потрясений на Западе. 4(16) июля 1862 г. в Лондоне состоялась встреча Герцена и Достоевского, когда Достоевский посещает Герцена в его доме в Лондоне и, вероятно, в этот день вручает ему «Записки из Мертвого дома» с надписью: «Александру Ивановичу Герцену в знак глубочайшего уважения от автора». В письме к Н.П. Огареву от 5 (17) июля 1862 г. Герцен пишет: «Вчера был Достоевский — он наивный, не совсем ясный, но очень милый человек. Верит с энтузиазмом в русский народ». Вечером 5(17) июля 1862 г., возможно, состоялась вторая встреча Достоевского с Герценом, на которой присутствовал М.А. Бакунин. О возможности такой встречи свидетельствуют донесения агентов III отделения, следивших за домом Герцена. В одном из донесений говорится, что Достоевский «свел там дружбу с изгнанником Герценом и Бакуниным». 7(19) июля 1862 г. Достоевский встречается с Герценом и получает в подарок его фотографию с дарственной надписью: «В знак глубочайшей симпатии от А. Герцена. 19 июля 1862 года». 8(20) июля 1862 г. перед отъездом в Париж Достоевский дарит Герцену свою фотографию с надписью: «Александру Ивановичу Герцену в память нашего свидания в Лондоне от Ф. Достоевского. 8 июля/20 июля 1862 года». 1(13) октября 1863 г. Достоевский и его возлюбленная А.П. Суслова встречаются с Герценом на пароходе, отправляющемся из Неаполя. Между Достоевским и Герценом происходит разговор о судьбах России и Запада, о роли православия в изменении и оздоровлении мира. А.П. Суслова вспоминает: «На дороге, на корабле, в самом Неаполе мы встретили Гер<цена> со всем семейством. Ф<едор> М<ихайлович> меня представил, как родст<венницу>, весьма неопределенно. Он вел себя со мной при них как брат, даже ближе, что должно было несколько озадачить Г<ерцена>. Ф<едор> М<ихайлович> много говорил ему обо мне и Г<ерцен> был внимателен». 2(14) – 3(15) октября 1863 г. пароход останавливается в Ливорно, и Достоевский идет провожать Герцена в гостиницу, где и обедает с ним.
Даже в период создания «Бесов», когда Достоевский справедливо считал Герцена виновником появления в России С.Г. Нечаева и ему подобных бесов и когда он писал критику Н.Н. Страхову 23 апреля (5 мая) 1871 г.: «Посмотрите опять на Герцена: сколько тоски и потребности поворотить на этот же [славянофильский] путь и невозможность из-за скверных свойств личности». Достоевский дает спокойное и взвешенное определение «еще одной точки в определении и постановке главной сущности всей деятельности Г<ерцена> — именно та, что он был, всегда и везде, — поэт по преимуществу. Поэт берет в нем верх везде и во всем, во всей его деятельности. Агитатор — поэт, политический деятель — поэт, социалист — поэт, философ — в высшей степени поэт! Это свойство его натуры, мне кажется, много объяснить может в его деятельности, даже его легкомыслие и склонность к каламбуру в высочайших вопросах нравственных и философских (что, говоря мимоходом, в нем очень претит)». Когда очевиднее стали идеологические расхождения с Герценом, Достоевский в «Дневнике писателя» за 1873 г. дает вполне обоснованную отрицательную характеристику Герцена, признавая в то же время, что «это был человек необыкновенный»: «Герцен был совсем другое: то был продукт нашего барства, gentilhomme russe et citoyen du monde [русский дворянин и гражданин мира — франц. — С. Б.] прежде всего, тип явившийся только в России и который нигде, кроме России, не мог явиться. Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции; нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство из них не выезжало из России. В полтораста лет предыдущей жизни русского барства за весьма малыми исключениями истлели последние корни, расшатались последние связи его с русской почвой и с русской правдой, Герцену как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический. Отделяясь от народа, они естественно потеряли и Бога. Беспокойные из них стали атеистами; вялые и спокойные — индифферентными. К русскому народу они питали лишь одно презрение, воображая и веруя в то же время, что любят его и желают ему всего лучшего. Они любили его отрицательно, воображая вместо него какой-то идеальный народ, — каким бы должен быть, по их понятиям, русский народ. Этот идеальный народ невольно воплощался тогда у иных передовых представителей большинства в парижскую чернь девяноста третьего года. Тогда это был самый пленительный идеал народа. Разумеется, Герцен должен был стать социалистом, и именно как русский барич, то есть безо всякой нужды и цели, а из одного только "логического течения идей" и от сердечной пустоты на родине. Он отрекся от основ прежнего общества, отрицал семейство и был, кажется, хорошим отцом и мужем. Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность. Он заводил революции и подстрекал к ним других и в то же время любил комфорт и семейный покой. Это был художник, мыслитель, блестящий писатель, чрезвычайно начитанный человек, остроумец, удивительный собеседник (говорил он даже лучше, чем писал) и великолепный рефлектёр. Рефлексия, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему и сейчас же, пожалуй, и насмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени. Без сомнения, это был человек необыкновенный; но чем бы он ни был — писал ли свои записки, издавал ли журнал с Прудоном, выходил ли в Париже на баррикады (что так комически описал в своих записках); страдал ли, радовался ли, сомневался ли; посылал ли в Россию в шестьдесят третьем году, в угоду полякам, свое воззвание к русским революционерам, в то же время не веря полякам и зная, что они его обманули, зная, что своим воззванием он губит сотни этих несчастных молодых людей; с наивностью ли неслыханною признавался в этом сам в одной из позднейших статей своих, даже и не подозревая, в каком свете сам себя выставляет таким признанием, — всегда, везде и во всю свою жизнь он прежде всего был gentilhomme russe et citoyen du monde, попросту продукт прежнего крепостничества, которое он ненавидел и из которого произошел, не по отцу только, а именно чрез разрыв с родной землей и с ее идеалами».
В записных тетрадях Достоевского за 1872–1875 гг. есть строки: «Вся интеллигенция России, с Петра Великого начиная, не участвовала в прямых и текущих интересах России, а всегда тянула дребедень отвлеченно-европейскую (Александр I, Мордвиновы, Сперанские, декабристы, Герцены, Белинские и Чернышевские и вся современная дрянь)» 
Создавая образ Версилова в «Подростке», Достоевский использовал биографические и личностные черты Герцена, а в 1876 г. Достоевский, потрясенный известием о самоубийстве дочери Герцена, пишет о ее отце как о мыслители и поэте: «Заметьте — это дочь Герцена, человека высокоталантливого, мыслителя и поэта. Правда, жизнь его была чрезвычайно беспорядочна, полная противоречий и странных психологических явлений. Это был один из самых резких русских раскольников западного толку, но зато из самых широких и с некоторыми вполне уже русскими чертами характера».