Философова (урожд. Дягилева) Анна Павловна

[5(17).8.1837, Петербург — 17(30).3.1912, там же]

Жена В.Д. Философова, общественная деятельница, одна из учредительниц в 1878 г. Высших женских (Бестужевских) курсов. Еще раньше Философова участвует в 1861 г. в осно­вании Общества доставления дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Пе­тербурга, в 1863 г. — в создании женской изда­тельской артели, в 1870г. — в организации пер­вых общеобразовательных женских курсов.

Достоевский познакомился с Философовой в конце 1871 или в начале 1872 г., о чем она впо­следствии вспоминала: «На одном из литератур­ных вечеров <...> я познакомилась с Ф.М. До­стоевским. Я помню, как я счастлива была его видеть! На другой день он ко мне приехал, а за­тем мы часто виделись. Как много я ему обяза­на, моему дорогому, нравственному духовнику!». 28 февраля 1872 г. Философова в письме приглашает к себе на вечер Достоевско­го с женой, сообщает, что соберутся ее знакомые, сочувствующие делу организации Владимир­ских высших курсов (впоследствии — Бестужев­ских), отмечает, что уже семь лет преодолевает препятствия, мешающие созданию курсов.

Любопытно, что это Философовой принадле­жат слова: «Прежде жены, матери и семьянин­ки — я, человек и гражданка, люблю свое отече­ство и болею его болями».

В письме к А.Ф. Герасимовой от 7 марта 1877 г. Достоевский дает следующую характери­стику Философовой: «Я говорил про Вас одной из очень влиятельных дам, именно старающей­ся устроить эти женские курсы уже на правах. Она мою просьбу приняла горячо и обещала мне, если Вам можно перебраться в Петербург, поме­стить Вас на эти курсы в непродолжительном времени <...>. Ваш отец всегда бы мог сам спра­виться об этих курсах и именно у одной из их покровительниц, вот этой самой дамы (благород­ной сердцем и благодетельной), которую я за Вас просил. Это Анна Павловна Философова, жена государственного статс-секретаря Философова. По крайней мере я с моей стороны могу Вам обе­щать покровительство этой дамы вполне. Она же всей молодежи, и особенно женщинам, ищущим образования, глубоко и сердечно сочувствует».

Сама Философова вспоминала о встречах с Достоевским: «Я ему [Достоевскому] все говори­ла, все тайны сердечные поверяла и в самые труд­ные жизненные минуты он меня успокаивал и направлял на путь истинный. Я часто неприлич­но себя с ним вела! Кричала на него и спорила с неприличным жаром, а он, голубчик, терпели­во сносил мои выходки! Я тогда не переваривала романа "Бесы". Я говорила, что это прямо донос. Я вообще тогда была нетерпима, относилась с пренебрежением и запальчивостью к чужим мнениям и орала во все горло.

С Тургеневым я тоже познакомилась на одном из литературных вечеров. Он был совсем евро­пеец. Я его меньше уважала, чем Достоевского. Федор Михайлович на своей шкуре перенес все беды России, он выстрадал и вымучил все свои убеждения, а Иван Сергеевич испугался и сбе­жал и всю жизнь из прекрасного далека нас кри­тиковал. Я как-то ему написала дерзкое письмо о Базарове, его ответ ко мне напечатан в собра­нии его писем и в оригинале находится у моих детей.

Никогда в жизни я не забуду одного вечера в зале Кононова. Оба они должны были участво­вать. Тургенев почти накануне приехал в Петер­бург из Парижа, был у меня и обещал принять участие в этом вечере. Зала была битком наби­та. Публика ждала Тургенева. Все поминутно оглядывались на входную дверь... Вдруг входит в зал Тургенев!.. Замечательно, точно что нас всех толкнуло... все, как один человек, встали и поклонились королю ума! Мне напомнило эпи­зод с Victor Hugo, когда он возвращался из ссыл­ки в Париж и весь город был на улице для его встречи. Накануне этого вечера я виделась с До­стоевским и умоляла его прочитать исповедь Мармеладова из "Преступления и наказания". Он сделал хитрые, хитрые глаза и сказал мне:

— А я вам прочту лучше этого.
— Что? что? — приставала я.
— Не скажу.

С невыразимым нетерпением я ждала появ­ления Федора Михайловича. Тогда еще не были напечатаны и никто еще не имел понятия о "Бра­тьях Карамазовых", и Достоевский читал по ру­кописи... Читал он то место, где Екатерина Ива­новна является за деньгами к Мите Карамазову, к зверю, который хочет над нею покуражиться и ее обесчестить за ее гордыню. Затем постепен­но зверь укрощается, и человек торжествует: "Екатерина Ивановна, вы свободны!"

Боже, как у меня билось сердце... я думаю, и все замерли... есть ли возможность передать то впечатление, которое оставило чтение Федора Михайловича. Мы все рыдали, все были преис­полнены каким-то нравственным восторгом. Всю ночь я не могла заснуть, и когда на другой день пришел Федор Михайлович, так и броси­лась к нему на шею и горько заплакала.

— Хорошо было? — спрашивает он растро­ганным голосом. — И мне было хорошо, — до­бавил он.

Для меня в этот вечер Тургенев как-то стуше­вался, я его почти не слушала...».

Из 4 писем Достоевского к Философовой наи­более раскрывает сущность их взаимоотношений последнее письмо от 11 июля 1879 г.: «Дорогая, уважаемая и незабвенная Анна Павловна, ров­но месяц, как получил Ваше милое письмецо и до сих пор не ответил — но не судите, не осуж­дайте. (Да и Вы ли станете судить, — Вы, доб­рая беззаветно и беспредельно, с Вашим прекрас­ным умным сердцем!). Я всё время был здесь, в Руссе, в невыносимо тяжелом состоянии духа, и хоть и было время побеседовать с Вами, но так иногда тяжело становилось, что каждый раз от­кладывал, когда приходилось взяться за перо. Главное, здоровье мое ухудшилось, дети все боль­ны — сначала сын тифом, а потом оба теперь коклюшем, погода ужасная, невозможная, дождь льет как из ведра с утра до ночи и ночью, холод­но, сыро, простудно, на целый месяц не более трех дней было без дождя, а солнечный день вы­дался разве один. В этом состоянии духа и при таких обстоятельствах всё время писал, работал по ночам, слушая, как воет вихрь и ломает сто­летние деревья (sic!). Написал весьма мало, да и давно уже заметил, что чем дальше идут годы, тем тяжелее мне становится работа. Все мысли, стало быть, неутешительны и мрачные, а мне хотелось побеседовать с Вами в другом настрое­нии души.

Чрезвычайно мы (я и жена) порадовались, что Вы вздумали поехать на Кавказ, во-1-х, несом­ненная польза от лечения, в это я верю, только бы удалось Вам не попасть к худому доктору. (О, берегитесь медицинских знаменитостей: все они с ума сошли от самомнения и от заносчиво­сти, уморят. Выбирайте всегда среднего докто­ра, какого-нибудь скромного немца, ибо, кля­нусь, немцы как доктора лучше русских, это сви­детельствую Вам я, славянофил!). Во-вторых — поездка подальше, в такое характерное место, как Кавказ, сильно развлечет и отвлечет Вас от утомительно однообразной (хотя и чрезмерно характерной с виду) нашей санктпетербургской дребедени и пошлости. Отдохните, только имей­те силу духа забыть недавнее и непосредствен­нее отдаться впечатлениям природы и нового места. А затем в августе в деревню к милым дет­кам. Как хорошо, что у Вас есть они, — сколько очеловечивают они существование в высшем смысле. Детки — мука, но необходимы, без них нет цели жизни. А европейские социалисты проповедывают всё о воспитательных домах! Я знаю великолепных душою людей, женатых, но детей не имеющих, — и что же: при таком уме, при такой душе — всё чего-то им недостает и (ей-Богу, правда) в высших задачах и вопросах жиз­ни они как бы хромают.

У Вас есть горькие строки о людской жесто­кости и о бесстыдстве тех самых, на которых Вы, истинно любя их, пожертвовали, может быть, всю жизнь и деятельность Вашу (про Вас это можно сказать). Но не удивляйтесь и не огорчай­тесь — никогда более и не надо ждать ни от кого. Не осуждайте меня как бы за высший профес­сорский тон: я сам оскорблен многими и, право, иными невинно, другие же были оскорблены моим характером (в сущности тем, что я говорил им искреннее слово, по их же просьбе) и горько отплатили мне за это искреннее слово — и что же, я наверно досадовал и негодовал более, чем Вы. Правда, более того, что Вы претерпели от тех и других, редко могло быть — ибо сам я был свидетелем и сколько раз слышал я Ваше имя, обвиняемое теми и другими. Но вот что хорошо тут всегда: знайте, что всегда есть такая твердая кучка людей, которые оценят, сообразят и сочув­ствуют непременно и верно. У Вас есть сочувственники, понимающие Вашу деятельность и прямо любящие Вас за нее. Я таких встречал и свидетельствую, что они есть. Меня же сочти­те как горячего из горячих почитателей Ваших и прекрасного, милого, доброго, разумного сер­дца Вашего. Жена же моя Вас сразу полюбила, а знает Вас, меньше моего <...>.

Глубокое мое уважение Вашему супругу, до свидания, дорогая Анна Павловна, жму Вам руку и целую ее. Анна Григорьевна очень Вас любит и свидетельствует Вам свою беззаветную преданность. Ваш. Ф. Достоевский.
Напомните обо мне Вашим деткам».

Некоторые дополнительные штрихи к исто­рии взаимоотношении Достоевского и Философовой дают воспоминания ее внучки 3.А. Тру­бецкой (со слов ее матери 3.В. Ратъковой-Рожновой и дяди В.В. Философова): «...Я любила в детстве и юности сидеть у камина и слушать маму или дядю — оба были хорошими рассказ­чиками. Анна Павловна, часто повторял Влади­мир Владимирович, была исключительно доб­рый человек, у нее, как выразился Достоевский, было "умное сердце". Достоевский хотел сказать, что Анна Павловна всегда помнила того, кому хотела помочь, она влезала мысленно в его "ко­жу" и этим умением всегда прийти на помощь не тяготила, не оскорбляла и как бы не требовала благодарности, а рождала близость, часто друж­бу. Именно за это очень ценил ее Достоевский. Она была очень красива, что с ее добротой состав­ляло редкий шарм.

Она имела друзей "всех форм и всех шерстей" (как говорят французы: tout poil et tout calibre), т.e. из литературного мира, из высшего обще­ства, левых и правых кругов. Для Анны Павлов­ны самое важное в человеке было его сердце и самое ужасное, когда человек был "ни рыба, ни мясо", "серый душой", однако и в этом человеке Анна Павловна стремилась найти "искру божью".

Однажды при Достоевском муж Анны Павлов­ны спросил ее: "Как ты могла заставить господи­на X. оживленно говорить, удивляюсь! Он толь­ко молчит". — "Да, он мне тоже раньше казался флаконом скуки, но я нашла, что его интересу­ет, и он очень интересно рассказал о жизни гор­ных птиц". Достоевский рассмеялся и сказал: "Анна Павловна каким-то восьмым чувством притягивает доверие людей. Это неоценимый дар!"

Неудивительно, что Федор Михайлович ценил и любил Анну Павловну. Он часто бывал у нее, причем всегда заходил запросто <...>. На этот раз гостей у Анны Павловны было немного, и после обеда все гости, среди которых был и Достоев­ский, перешли в маленькую гостиную пить кофе <...>. Как вдруг кто-то из гостей поставил во­прос: какой, по вашему мнению, самый большой грех на земле? Одни сказали — отцеубийство, другие — убийство из-за корысти, третьи — из­мена любимого человека... Тогда Анна Павлов­на обратилась к Достоевскому, который молча, хмурый, сидел в углу. Услышав обращенный к нему вопрос, Достоевский помолчал, как будто сомневаясь, стоит ли ему говорить. Вдруг его лицо преобразилось, глаза засверкали, как угли, на которые попал ветер мехов, и он заговорил <...>.

Достоевский говорил быстро, волнуясь и сбива­ясь... Самый ужасный, самый страшный грех — изнасиловать ребенка. Отнять жизнь — это ужас­но, говорил Достоевский, но отнять веру в кра­соту любви еще более страшное преступление. И Достоевский рассказал эпизод из своего дет­ства. Когда я в детстве жил в Москве в больнице для бедных, рассказывал Достоевский, где мой отец был врачом, я играл с девочкой (дочкой ку­чера или повара). Это был хрупкий, грациозный ребенок лет девяти. Когда она видела цветок, пробивающийся между камней, то всегда гово­рила: "Посмотри, какой красивый, какой доб­рый цветочек!" И вот какой-то мерзавец, в пья­ном виде, изнасиловал эту девочку, и она умерла, истекая кровью. Помню, рассказывал Достоев­ский, меня послали за отцом в другой флигель больницы, прибежал отец, но было уже поздно. Всю жизнь это воспоминание меня преследует, как самое ужасное преступление, как самый страш­ный грех, для которого прощения нет и быть не может, и этим самым страшным преступлением я казнил Ставрогина в "Бесах" <...>.

Однажды Анна Павловна должна была ехать на бал, на ней было черное бархатное платье и букет анютиных глазок (как у Анны Карениной) и диадема в волосах, как полагалось. Вдруг пе­ред самым отъездом на бал прискакал гонец и сообщил, что в дешевых ночлежных квартирах, созданных Анной Павловной, обварили ребенка, мать голосит, а доктора нет. Не раздумывая ни секунды, Анна Павловна, как была в бальном платье, вскочила на извозчика с гонцом (парень лет 16) и понеслась за доктором, вместе с ним поехала к ребенку, чтобы попытаться его спас­ти. Когда мой дядя, Владимир Владимирович, рассказал Достоевскому эту историю, то Досто­евский воскликнул: "В этом жесте вся Анна Пав­ловна! Помочь ребенку важнее, чем новое пла­тье, чем опоздать к выходу царя, чем войти во дворец не под руку с мужем, как полагалось, а одной. Главное, всегда сначала настоящее главное!"

В тот день, когда Анна Павловна узнала, что ее высылают, она сожгла (со слов моей мамы) письма к ней Достоевского, Тургенева и другие письма, которые хранила в кожаных коробках (испанской кожи Кордова) формы маленьких сундучков. Моя мать рассказывает: было реше­но, что Маня, я и Дима поедем с мамой в Жене­ву. И вот мы сидим в ее голубом будуаре, вдруг дверь открывается и вбегает Достоевский. Надо сказать, рассказывала моя мама, что меня очень поразило это появление Достоевского: ведь в то время невозможно было появиться без доклада, без того, чтобы лакей не ввел в одну из гостиных и не пошел спросить, могут ли хозяин или хо­зяйка принять гостя и где, причем, это правило касалось даже близких друзей. Но таков уж был Достоевский, действующий по велению сердца! <...>.

Моя бабушка не любила и не понимала живо­писи, и это очень огорчало Достоевского, кото­рый не понимал, как картины не заставляют ее, такую чуткую, мыслить: ведь все, что творит красоту, говорил Достоевский, неизмеримо пре­красно, искусство возвышает и ободряет челове­ка, оно может и утешить и разбудить "заснув­шую душу". Анна Павловна не раз повторяла по­том, что именно Достоевский научил ее лучше понимать живопись <...>.

А.В. Тыркова [в своей книге «Анна Павлов­на Философова и ее время». Пг., 1915] вырыва­ет отдельные фразы А.П. Философовой, не счи­таясь с контекстом. Анна Павловна, по словам моей мамы, дяди Димы и дяди Володи, обожала Александра II (несмотря на то, что он выслал ее из России), и когда его убили, она серьезно забо­лела и сказала, что он был единственным спаси­телем России (конституция была уже готова, поэтому левые и убили накануне, чтобы рефор­ма не шла сверху).

Квартира дедушки находилась рядом с Зим­ним дворцом. У А.П. Философовой было раздво­ение: что делают дураки вокруг государя и чув­ство к государю. Письмо Анны Павловны — "я ненавижу настоящее наше правительство... это шайка разбойников, которые губят Россию" — смотря в каком контексте стоят эти слова. Анна Павловна знала Веру Засулич, но она не скры­валась у нее после суда. Причиной высылки Ан­ны Павловны из России [осенью 1879 г.] послу­жил следующий факт. Анна Павловна отдала браслет бедной женщине, чтобы та могла про­кормить свою семью, а та оказалась революцио­неркой. На вырученные от продажи браслета деньги она купила динамит для убийства царя. Царь вызвал мужа Анны Павловны и отправил ее в ссылку за границу». 

1(13) февраля 1881 г. Философова написала из Висбадена вдове писателя А.Г. Достоевской: «Сейчас вычитала из газет, какую мы все понес­ли еще потерю!! Не стало нашего дорогого Федо­ра Михайловича! Конечно, нет слов, чтобы вы­разить вам всю мою скорбь, дорогая Анна Гри­горьевна, и, конечно, нет слов у меня утехи и для вас; одно можно с уверенностью предсказать, что Федор Михайлович всегда будет жить в сердце истинно русском! Как я жалею, что горькая моя судьба приковала меня к загранице и что я ли­шена даже возможности проститься с дорогим усопшим...».

Сохранилось в РГБ и ИРЛИ 5 писем Филосо­фовой к Достоевскому.