Энгельгардт (урожд. Макарова) Анна Николаевна

[1838 — 12(25).6.1903, Петербург]

Дочь известного лексикографа Н.П. Макарова, жена Александра Н. Энгельгардта, критик, перевод­чица, книгопродавец, журналистка, деятельница женского движения 1860-х гг. (воспитывалась в Москве в Елисаветинском институте). Энгель­гардт была арестована вместе с мужем в декабре 1870 г. (он был арестован за распространение революционных идей среди студентов), провела в одиночной камере Петропавловской крепости полтора месяца и была освобождена из-за недо­статочности улик. С Достоевским познакоми­лась скорее всего в Петербурге в 1860 г., когда она вместе с мужем появляется в салоне Штакен­шнейдеров.

В «Дневнике» Е.А. Штакеншнейдер за 1880 г. есть запись: «Анна Николаевна нравится ему [Достоевскому] давно. Он даже говорил мне, что глаза ее как-то одно время его преследовали, лет восемь тому назад. Встретившись с нею у нас, он отвел меня в сторону и спросил, указывая на нее: "Кто эта дама?" — "Да Энгельгардт, говорю, и ведь вы же ее знаете". — "Да, да, знаю", — отвеча­ет. — И знаете, что я вам скажу, она должна быть необыкновенно хорошая мать и жена. Есть у нее дети?" — "Есть". — "А муж где?" — "Сослан или вернее, выслан". Он в тот же вечер возобновил с нею знакомство и был у нее, чем она немало гор­дилась, к великой зависти Трубниковой и ком­пании. Потом в Москве, в Пушкинские дни, он то и дело заходил к ней и вчера, увидав ее, гово­рит: "А ведь я предчувствовал, что встречу вас здесь. Объясните мне, как это могло быть. Иду сюда и думаю: увижу Анну Николаевну. А ведь я даже не знал, что вы вернулись из Парижа..."
Даже посмеются над проницательностью До­стоевского за то, что он в Анне Николаевне угля­дел необыкновенно хорошую мать и жену. Она действительно нежная мать и была заботливая, даже слишком... Что же касается мужа, то он сам виноват в охлаждении. Да и, наконец, не могла она последовать за ним в деревню, когда надо было жить в городе для воспитания детей и, кро­ме того, для заработка. Сношений с ним она ни­когда не прерывала и даже из своих скудных средств постоянно посылала ему туда лакомства, закуски, вино, а сама жила очень скромно.
А во-вторых, если бы Федор Михайлович и ошибся в ней, то я, вглядываясь в него, думаю, что это с ним может всегда случиться. Он постиг высшую правду, как очень метко выразилась его жена...».

Более подробно вспоминает об Энгельгардт тетка Александра Блока М.А. Бекетова: «Из старых друзей дома, посещавших Шахматово, вспоминаю сейчас милую, умную А.Н. Энгель­гардт, жену известного в 60-х годах Александра Николаевича Энгельгардта, химика, либерала и бонвивана, который за какие-то вольные по тому времени, а по нашему до смешного невинные речи был сослан на всю остальную жизнь в свое Смоленское имение Батищево <...>.
Жена Энгельгардта за ним не последовала. Дело в том, что женившись на ней, Александр Николаевич сразу же объявил, что брак есть только первый этап половой жизни женщины. Анна Николаевна с этим не спорила. Она была сильно влюблена в своего мужа, но, будучи жен­щиной трезвой и совершенно лишенной роман­тизма, прожила довольно счастливо со своим умным, очень мужественным и здоровым мужем лет десять, произвела на свет двух сыновей и дочь и безболезненно с ним рассталась. Она пре­бывала с ним в добрых отношениях, ездила вре­мя от времени в Батищево, где жила в отдель­ном флигеле, а в городе занялась переводами и журналистикой, чем и содержала себя и своих троих детей. Она была дочь составителя фран­цузского словаря Макарова, считавшегося в дни моей юности образцовым, а на самом деле пло­хого <...>. Анна Николаевна была, кажется, смо­лянка, она прекрасно знала французский язык, а также и свой собственный русский, была лите­ратурно и исторически образована, очень начи­тана и сделалась вскоре хорошей переводчицей. Она была постоянной сотрудницей "Вестника Европы", в котором переводила Золя и других французов. Работала и в других изданиях и га­зетах. Свою профессию переводчицы она нена­видела, называла себя литературным батраком, но добросовестно исполняла свою работу. Зара­батывала она, по-видимому, изрядно. Один Стасюлевич платил ей 75 руб. в месяц за ее 2½ лис­та — цена считавшаяся роскошной в то время, а что получала она от других издателей, я не знаю <...>.
В детстве я ее смутно помню. В 60-х годах она имела облик своего времени. Будучи очень вы­сокой и в меру полной, она одевалась в черные платья наипростейшего покроя, напоминавшие подрясник, и стригла волосы. Очки, которые она всегда носила по крайней близорукости, еще до­полняли этот облик. У нее было приятное лицо с нежной кожей, маленькие изящные и очень холеные руки. Позднее она отрастила волосы и стала более тщательно одеваться, хотя никогда не молодилась. У нее были дружеские, хотя и неблизкие отношения с моими родителями. Но по мере того как подрастали мои сестры и я, от­ношения становились все ближе и теплее <...>. Ко всем нам Анна Николаевна относилась по-особому и всем дала свои прозвища <...>.
Анна Николаевна очень любила бывать у нас в Шахматове. Помню, как однажды она приеха­ла в ужасную погоду среди лета. Выходя из эки­пажа и охая после долгой езды по ужасной доро­ге, она возгласила: "Карикатура южных зим!" Она прожила в Шахматове около недели, в уроч­ные часы переводила какую-то книгу и часто развлекалась разговорами с тремя сестрами, причем и ей и нам было превесело. В городе она жила некоторое время по комнатам, но потом, внезапно вообразив себя Hausfrau [хозяйка дома — нем.], она наняла себе квартиру в три крошечные комнатки. В это время Анна Нико­лаевна вообще увлекалась домовитостью и, меж­ду прочим, восхищалась воронами, находя, что это очень хозяйственная птица: "Карр-карр — такая славная мать семейства", — говорила она, изображая ворону. Она наняла прислугу и уст­роилась очень уютно. Свои комнаты она назы­вала "наперстки", и мы не раз посещали ее в то время все три <...>.
Будучи литературной дамой, Анна Никола­евна встречалась со многими писателями: с Тур­геневым, с Достоевским и другими. Она особен­но ценила последнего. Из ее рассказов о нем я помню, что он говорил ей как-то: "Ведь во мне все Карамазовы сидят". Помню, как Анна Ни­колаевна приехала к нам в Шахматово из Москвы после пушкинского праздника, на котором, к стыду нашему, никто из нас не был по причи­не какой-то глупой инертности. Она с восторгом рассказывала про знаменитую речь Достоевско­го, начинавшуюся словами: "Пушкин есть явле­ние чрезвычайное", и призналась, что после этой речи она поцеловала Достоевскому руку».

Энгельгардт была первой женщиной из «об­щества», вставшей за книжный прилавок. Она служила продавцом в книжном магазине, создан­ном в Петербурге в 1862 г. Н.А. Серно-Соловьевичем по решению «Земли и воли». По инициа­тиве Энгельгардт и при поддержке М.В. Труб­никовой и Н.В. Стасовой была организована первая в России женская издательская артель. Энгельгардт явилась од­ним из организаторов Высших женских (Бесту­жевских) курсов и главным редактором журна­ла «Вестник иностранной литературы».

О встречах Достоевского с Энгельгардт свиде­тельствует письмо Энгельгардт к нему от 12 ап­реля 1880 г., где она приглашает Достоевского к себе (РГБ. Ф. 93. II. 10. 7), а о встречах с Эн­гельгардт на Пушкинском празднике в Москве в конце мая — начале июня 1880 г. Достоевский писал своей жене: «Висковатов вдруг припом­нил, что здесь Анна Николаевна Энгельгардт, и предложил к ней заехать. Мы поехали и прибы­ли в 10 часов, в гостиницу Дюссо. Она уже спа­ла, но была очень рада, и мы просидели час, го­ворили о прекрасном и высоком. Она приехала не на памятник, а для свидания с какими-то род­ственниками, а теперь больна: у ней распухла нога» (письмо от 30–31 мая 1880 г.); «Затем с Висковатовым отправилась к Ан<не> Ник<олаевне> Эн­гельгардт, которая все сидит дома с больной но­гой, и застали у ней доктора, который говорит, что болезнь довольно серьезна, если чуть-чуть пренебречь» (письмо от 31 мая 1880 г.); «Обедал один, вечером заехал к Анне Ни­колаевне, у ней сидел доктор (ее знакомый и да­же родственник), я посидел полчаса, и они оба меня проводили до гостиницы» (письмо от 2–3 июня 1880 г.); «Затем был на мину­тку у Анна Ник<олаевны> Энгельгардт и разъез­жал по мелким покупкам» (письмо от 5 июня 1880 г.).

В отделе редких и рукописных книг Научной библиотеки Петербургского университета сохра­нился первый том прижизненного издания «Бра­тьев Карамазовых» с автографом Достоевского: «Глубокоуважаемой Анне Николаевне Энгель­гардт на память от автора».

В РГАЛИ (Ф. 572. On. 1. Ед. хр. 212) хранится автограф (на французском языке) критического очерка Энгельгардт о Достоевском «Великий русский психолог» (1882 г.), в котором Энгель­гардт в заключении отмечала: «Смерть застигла его 28 января 1881 г. в апогее славы, популяр­ности. Его похороны были событием. Ни с чем не сравнимая пышность его похорон обратила на себя внимание даже людей из народа, осведом­лявшихся, что же собой представляла эта вели­кая личность, этот генерал, которому отдают столь блистательные почести? На вопрос подоб­ного рода, заданный человеком из народа, кото­рый спросил, кого же это хоронят с такой небы­валой торжественностью, один студент ответил: "Бывшего каторжника". Молодежь никогда не забывала, что он являлся мучеником своих убеж­дений».