Достоевский Михаил Михайлович

[13(25).10.1820, Москва — 10(22).7.1864, Пав­ловск, под Петербургом]

Старший брат Достоев­ского, прозаик, переводчик, драматург, издатель. Обучался вместе с братом Федором в пансионах Н.И. Драшусова (1833—1834) и Л.И. Чермака (1834—1837). Их младший брат А.М. Достоев­ский вспоминает: «Мы же, мальчики, не имея отдельных комнат, постоянно находились в зале все вместе. Упоминаю это для того, чтобы пока­зать, что вся детская жизнь двух старших бра­тьев, до поступления их в пансион Чермака, была на моих глазах. Все их занятия и все их разговоры были при мне; они не стеснялись моим присутствием, и разве только в редких случаях отгоняли меня от себя, называя меня своим "хвостиком". Оба старшие брата были погодки, рос­ли вместе и были чрезвычайно дружны между собою. Дружба эта сохранилась и впоследствии, до конца жизни старшего брата. Но, несмотря на эту дружбу, они были совершенно различных характеров. Старший брат Миша был в детстве менее резв, менее энергичен и менее горяч в раз­говорах, чем брат Федя, который был во всех про­явлениях своих настоящий огонь, как выража­лись наши родители».
«Так как они <Михаил и Федор Достоевские> росли, никогда не покидая отцовский дом, — пишет дочь писателя Л.Ф. Достоевская, — не зная жизни, без товарищей, не бывая в обществе, они были большими детьми, наивными и роман­тическими мечтателями. Страстная дружба свя­зывала обоих братьев. Они жили в мире фанта­зий, много читали, обменивались литературными впечатлениями и восторгались произведениями Пушкина, бывшего идеалом обоих».

А.М. Достоевский вспоминает: «Вообще брат Федя более читал сочинения исторические, се­рьезные, а также и попадавшиеся романы. Брат же Михаил любил поэзию и сам пописывал сти­хи, бывши в старшем классе пансиона (чем брат Федор не занимался). Но на Пушкине они ми­рились, и оба, кажется, и тогда чуть не всего зна­ли наизусть, конечно, только то, что попадалось им в руки, так как полного собрания сочинений Пушкина тогда еще не было. Надо припомнить, что Пушкин тогда был еще современник. Об нем, как о современном поэте, мало говорилось еще с кафедры; произведения его еще не заучивались наизусть по требованию преподавателей. Авто­ритетность Пушкина, как поэта, была тогда ме­нее авторитетности Жуковского даже между преподавателями словесности; она была менее и во мнении наших родителей, что вызывало неоднократные горячие протесты со стороны обоих братьев. Помню, что братья как-то одно­временно выучили наизусть два стихотворения: старший брат "Графа Габсбургского" <В.А. Жу­ковского>, а брат Федор, как бы в параллель ему, — "Смерть Олега" <А.С. Пушкина>. Ког­да эти стихотворения были произнесены ими в присутствии родителей, то предпочтение было отдано первому, вероятно, вследствие большой авторитетности сочинителя. Маменька наша очень полюбила эти два произведения, и часто просила братьев произносить их; помню, что даже во вре­мя своей болезни, уже лежа в постели, она с удо­вольствием прислушивалась к ним».

В середине мая 1837 г. Михаил и Федор Досто­евские приехали в Петербург для поступления в Главное инженерное училище. «Мы с братом стремились тогда в новую жизнь, — вспоминал Достоевский в "Дневнике писателя" за 1876 г. об этой поездке в Петербург, — мечтали об чем-то ужасно, обо всем "прекрасном и высоком", — тогда это словечко было еще свежо и выговари­валось без иронии. И сколько тогда было и хо­дило таких прекрасных словечек! Мы верили чему-то страстно, и хоть мы оба отлично знали всё, что требовалось к экзамену из математики, но мечтали мы только о поэзии и о поэтах. Брат писал стихи, каждый день стихотворения по три, и даже дорогой, а я беспрерывно в уме сочи­нял роман из венецианской жизни. Тогда, всего два месяца перед тем, скончался Пушкин, и мы, дорогой, сговаривались с братом, приехав в Пе­тербург, тотчас же сходить на место поединка и пробраться в бывшую квартиру Пушкина, что­бы увидеть ту комнату, в которой он испустил дух».

Поклонение всему «прекрасному и святому», чему были верны с детства Михаил и Федор До­стоевские, осталось у них на всю жизнь, как и нежная и преданная дружба, связавшая их все годы. И если Михаил Михайлович пишет 28 но­ября 1838 г. отцу: «И для страдальцев есть радо­сти! О, какие радости! Пусть у меня возьмут все, оставят нагим меня, но дадут мне Шиллера, и я позабуду весь мир! Что мне все эти внешности, когда мой дух голоден! Тот, кто верит в прекрас­ное, уже счастлив! Я часто плачу от радости, чаще, нежели от горя, и жду с нетерпением по­сещения минут этих! Вот радость! Духовная ра­дость, а не физическая!», то это же мог написать отцу и сам Достоевский, для которого И.Ф. Шиллер всегда был тоже «прекрасным и святым».

Не поступив в Главное инженерное училище (ошибочно был признан чахоточным), Михаил Михайлович определился в январе 1838 г. на военную службу кондуктором 2-го класса; в сен­тябре произведен в юнкеры, в 1841 г. — в инже­нер-прапорщики. Служил при Петербургской и Ревельской инженерных командах. Между Михаилом и Федором существует тесная духов­ная связь. Письма Достоевского к брату Михаи­лу поражают удивительным проникновением в самое сокровенное великих писателей, он — ге­ниальный читатель, он обладает поразительной склонностью к сотворчеству с классиками. «...Го­мер (баснословный человек, может быть как Христос, воплощенный Богом и к нам послан­ный), — писал Достоевский Михаилу 1 января 1840 г., — может быть параллелью только Хри­сту, а не Гете. Вникни в него брат, пойми "Или­аду", прочти ее хорошенько (ты ведь не читал ее? признайся). Ведь в "Илиаде" Гомер дал всему древнему миру организацию и духовной и зем­ной жизни, совершенно в такой же силе, как Христос новому. Теперь поймешь ли меня? Victor Hugo как лирик с чисто ангельским ха­рактером, с христианским младенческим направленьем поэзии, и никто не сравнится с ним в этом, ни Шиллер (сколько ни христианск<ий> поэт Шиллер), ни лирик Шекспир, я читал его сонеты на французском, ни Байрон, ни Пушкин. Только Гомер с такою же неколебимою уверенностию в призванье, с младенческим веровани­ем в бога поэзии, которому служит он, похож в направленье источника поэзии на Victor'a Hugo, но только в направленье, а не в мысли, которая дана ему природою и которую он выражал; я и не говорю про это. Державин, кажется, может стоять выше их обоих в лирике...».

«Бальзак велик! — пишет семнадцатилетний Достоевский брату Михаилу. — Его характе­ры — произведения ума вселенной! Не дух вре­мени, но целые тысячелетия приготовили боре­ньем своим такую развязку в душе человека». Так постепен­но, в восторженной смене литературных впечат­лений и в лихорадочном, хаотичном чтении классиков мировой литературы, в откровенной переписке с братом Михаилом, молодой Досто­евский находит сокровенную тему своего буду­щего творчества: человек, его природа, его назна­чение, смысл его жизни, его душа.
16 августа 1839 г. Достоевский пишет брату Михаилу: «Че­ловек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели бу­дешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

Михаил и Федор Достоевские страстно мечта­ют о встрече: даже самые сокровенные письма не могут передать всех порывов души и сердца. В 1843, 1845 и 1846 гг. Достоевский трижды гос­тит у Михаила в Ревеле, который стал одним из самых модных курортов России, так как морские купания считались панацеей от всех болезней.

В 1848 г. Михаил Михайлович вышел в от­ставку и поселился в Петербурге у Достоевско­го. В 1848 г. Михаил Михайлович печатает в «Отечественных записках» (№ 2) перевод поэмы И.В. Гёте «Рейнеке-Лис» и в «Библиотеке для чтения» (Т. 2—5) драмы И.Ф. Шиллера «Дон Карлос». В 1848—1850 гг. Михаил Михайлович напечатал в «Отечественных записках» ряд повестей: «Дочка» (1848. № 8), «Господин Светёлкин» (1848. № 10), «Во­робей» (1848. № 11), «Два старичка» (1849. № 11), «Пятьдесят лот» (1850. № 8).

Под влиянием Достоевского Михаил Михай­лович познакомился с сочинениями Ш. Фурье и сблизился с кружком петрашевцев. С 6 мая по 24 июня 1849 г. Михаил Михайлович нахо­дился в Петропавловской крепости и был осво­божден во многом благодаря Достоевскому, до­казавшему на следствии его непричастность к де­ятельности петрашевцев. «Брат мой никогда не принимал никакого участия в разговорах у Петрашевского, — показывал Достоевский на следствии. — Я не слыхал, чтобы он сказал хоть два слова. Все, бывавшие у Петрашевского, зна­ют это. Ходил он реже меня и если ходил, то хо­дил из любопытства и потому, что, будучи челове­ком семейным, весьма небогатым, трудящимся, отказывающим себе почти во всех наслаждени­ях, он не мог отказать себе в единственном раз­влечении: поддерживать весьма небольшой круг знакомства, чтоб не одичать в домашнем углу совершенно. Я говорю это к тому, что брат по­знакомился с Петрашевским через меня, что в этом знакомстве я виноват, а вместе в несчастии брата и семейства его. Ибо, если я и другие в эти два месяца заключения вытерпели только тоску и скуку, то он выстрадал в десять раз более в сравнении с нами. Он от природы сложения сла­бого, наклонен к чахотке и, сверх того, мучает­ся душою о погибшем семействе своем, которое должно буквально и неизбежно погибнуть от тос­ки, лишений и голода в его отсутствие. И пото­му этот арест должен быть для него буквально казнию, тогда как виновен он менее всех. Я счи­тал себя обязанным сказать это; ибо знаю, что он не виноват ни в чем не только словом, но даже мыслию». Негласный надзор над Михаилом Михайловичем сохранился до конца жизни.

В 1850-е гг., в связи, очевидно, с тем, что брат Федор находится на каторге и в ссылке, Михаил Михайлович почти перестает писать (ему нуж­но было, вероятно, взаимное сопряжение с твор­чеством брата) и занимается больше частным предпринимательством (табачная фабрика и ма­газин), изредка публикуя лишь переводы.
В письме к брату Федору от 18 апреля 1856 г. Михаил Михайлович сообщает о том, почему он не писал к нему все четыре каторжных года: «...Я не спал всю ночь. Я мучился и плакал. Боже мой! Неужели я не заслужил перед тобою боль­шего доверия к любви моей и моему сердцу? Не­ужели ты не мог предположить других причин, более важных, моему молчанию и вообще неже­ланию писать тебе мимо официального пути. Милый брат, единственный друг, — потому что у меня нет друзей — единственный друг, перед которым я никогда не скрывал себя, я хочу на­конец оправдаться перед тобою, хочу в первый раз преступить приказ, данный мне, не вести с тобою тайной переписки под опасением большой ответственности. И потому слушай и верь веч­ному моему слову. Это будет искреннее и чисто­сердечное признание. После нашей разлуки с тобою спустя месяца три я начал хлопотать о доз­волении писать к тебе. Видит Бог и моя совесть, я хлопотал долго и усердно. А ничего не выхло­потал. Мне отвечали на основании законов, что, до тех пор пока ты на к<аторжных> работах, это невозможно. Я даже понял, что дальнейшие хло­поты не пособят делу, могут навлечь на меня только неприятности. На счет же тайной пере­писки я был достаточно предубежден, чтобы осмелиться на нее. И потому я решил помогать тебе, если представятся случаи, но не компро­метировать ни тебя, ни себя не единою строкой».

В пору пребывания брата Фе­дора в Семипалатинске и Твери Михаил Михай­лович выполняет все многочисленные просьбы брата, касающиеся Петербурга. «...Федор Ми­хайлович вспоминал всегда о Михаиле Михай­ловиче с самым нежным чувством, — пишет жена писателя А.Г. Достоевская. — Он любил его более, чем кого другого из своих кровных родных, может быть, потому, что вырос вместе с ним и делил мысли в юности».

В 1861—1864 гг. Михаил Михайлович издает вместе с братом Федором под своим официаль­ным редакторством журналы «Время» и «Эпоха», выступая иногда в качестве соавтора До­стоевского, причем Михайл Михайлович це­ликом взял на себя организационно-финансовую сторону дела, осуществляя подбор авторов и ведя с ними переговоры. После неожиданной смерти Михаила Михайловича (критик Н.Н. Страхов писал, что «умер Михайло Михайлович прямо от редакторства»), друг пи­сателя А.П. Милюков указывал, что «болезнь его началась разливом желчи и при других об­стоятельствах кончилась бы, конечно, благопо­лучно. Но разные беспокойства, особенно со сто­роны цензуры, которая сильно тревожила его, дурно подействовали на ход болезни — отравлен­ная желчь бросилась на мозг, и он, пролежав три дня в беспамятстве, умер», которая явилась катастрофой для Достоевского, писа­тель принимает на себя его долги и заботу о его семье.

Памяти Михаила Михайловича Достоевский посвящает некролог «Несколько слов о Михаи­ле Михайловиче Достоевском». Примечание (к статье Н. Стра­хова «Воспоминания об Аполлоне Александ­ровиче Григорьеве») и главу «За умершего» в апрельском выпуске «Дневни­ка писателя» за 1876 г. В некрологе «Несколько слов о Михаиле Михайловиче Достоевском» Достоевский писал: «Михаил Михайлович был редактором по пре­имуществу. Это был человек, с уважением отно­сившийся к своему делу, всегда сам занимав­шийся им, никому не доверявший даже на время своих редакторских обязанностей и работавший беспрерывно. Он был человек образованный, развитый, уважавший литературу и сам лите­ратор, страстно любивший поэзию, и сам поэт. С жаждой идеала и с потребностью нравственно­го убеждения он принимал свои убеждения са­мостоятельно и не прежде, как пережив их в себе, так сказать, органически <...>. Михаил Ми­хайлович был человек настойчивый и энергиче­ский. Он принадлежал к разряду людей дело­вых, разряду весьма между нами немногочис­ленному, к разряду людей, не только умеющих замыслить и начать дело, но и умеющих довести его до конца, несмотря на препятствия. К несчастию, характер покойного был в высшей степе­ни восприимчивый и впечатлительный. При этой восприимчивости впечатлений он мало до­верял их другим, хранил их в глубине себя, мало высказывался, особенно в несчастьях и неуда­чах. Когда он страдал, то страдал один и не об­ременял других своею экспансивностью. Толь­ко удачу, радость любил он делить добродушно с своими домашними и близкими; в такие мину­ты он не мог и не хотел быть один».

В настоящее время могила Михаила Михай­ловича Достоевского в Павловске утрачена.