Достоевская (в замуж. Манасеина) Екатерина Михайловна

[12(24).12.1853, Петербург — 30.8.1932, Ленинград]

Племянница Достоевского, младшая дочь старшего брата писателя М.М. Достоевского. Жена писателя А.Г. Достоевская вспоминает о жизни с Достоевским в Петербурге еще до отъезда за границу в 1867 г.: «Возвращаясь к одиннадцати часам, я почти все­гда заставала у себя Катю Достоевскую, пле­мянницу Федора Михайловича. Это была пре­хорошенькая девочка лет пятнадцати, с пре­красными черными глазами и двумя длинными белокурыми косами за спиной. Её мать, Эмилия Федоровна, несколько раз говорила мне, что Катя меня полюбила, и выражала желание, чтоб я имела на нее влияние. На столь лестный для меня отзыв я могла ответить только приглаше­нием бывать у меня как можно чаще. Так как у Кати не было постоянных занятий и дома было скучно, то она и приходила к нам прямо с утрен­ней прогулки: это ей было тем удобнее, что жили они от нас в пяти минутах расстояния».
Когда Достоевский оказался за границей, его пасынок П.А. Исаев писал ему 31 мая 1868 г.: «В доме все по-старому. Изменилась только Катя, сильно выросла, чуть не догнала мамашу. У ней теперь экзамены; до сих пор держала хо­рошо, осталось только два, вероятно, и их вы­держит. Резвушка она стала страшная. В этот год она значительно развилась».
Однако гражданский брак Достоевской с про­фессором Военно-медицинской академии в Пе­тербурге, редактором журнала «Врач» В.А. Манасеиным огорчил Достоевского. Дочь писателя Л.Ф. Достоевская пишет: «Другая моя кузина еще более ранила сердце Достоевского. Она влю­билась в довольно известного ученого, от кото­рого ушла жена, не дав ему развода, хотя и лю­била другого, чтобы обманутый муж не мог вос­пользоваться свободой. В России в те времена трудно было развестись. Без взаимного согласия развод был почти невозможен. Моя кузина пре­небрегла общественным мнением и стала любов­ницей или, как тогда говорили, "гражданской женой" ученого, не имевшего права жениться на ней. Она прожила с ним до его смерти, свыше двадцати лет, и все друзья ученого относились к ней, как к его законной жене. Несмотря на нрав­ственную чистоту этой связи, отец мой никогда не смог простить племянницу. Это случилось через несколько лет после свадьбы моих родите­лей, и моя мать позднее рассказывала мне, что Достоевский рыдал, как ребенок, узнав о "позоре" своей племянницы. "Как она могла осме­литься опорочить честное имя Достоевских?" — повторял, горько плача, мой отец. Он запретил моей матери поддерживать какие бы то ни было отношения с виновной; я никогда не знала эту кузину».
О своем чувстве вины перед Достоевской пи­шет младший брат писателя А.М. Достоевский: «Я всегда думал, думаю и буду думать, что мы все, Достоевские и урожденные Достоевские, крайне виноваты перед этой милой, доброй и симпатичной нашей родственницей! Она, конеч­но, в своем анормальном положении стеснялась поддерживать с нами родственные сношения, а мы?! Мы отвернулись от нее как от прокажен­ной! Отвернулись все, начиная с главы фамилии Ф.М. Достоевского, который при всем своем уме и гениальности сильно ошибался в своих на это воззрениях. Отвернулась и родная сестра, веро­ятно, по совету своего мужа — философа..., а за ними отвернулись и все остальные родственни­ки!.. И оставили ее одну, одну с своим избран­ным, которому она верна вот уже почти 20 лет. Почему же?.. За что?.. Она, видите ли, положи­ла пятно на фамилию! Че-ем? Мы для того толь­ко, чтобы показаться прогрессистами, восхваля­ем публично обычаи Запада, преклоняемся пе­ред гражданскими их установлениями... нервно следим за законопроектом в Австро-Венгрии по введению в стране того же гражданского брака... а у себя не смеем допустить единственного слу­чая подобного брака, состоявшегося по необхо­димости, так как они не могут освятить (не го­ворю закрепить, он и так оказался крепким) его таинством, т.е. церковным браком! А отчего?
— Да помилуйте, как представить ее обще­ству? .. Да она может быть и не допустила бы себя до того, чтобы ее представляли обществу! Зна­чит, все сводится к тому, что:
     Ах, Боже мой! что станет говорить
     Княгиня Марья Алексеевна!...
— Нет, не к этому одному, помилуйте... У нас дети, какой пример!..
Вздор, вздор и вздор!.. Дети малолетние не должны и рассуждать об этом, а дети мало-маль­ски подрастающие, по мере своего подрастания, должны становиться в уровень с высотою воззре­ния своих родителей!.. И благо детям, ежели от­чие воззрения сделают их действительными людьми, а не автоматами только!
Я тоже виноват!.. Я не оправдываю себя... Хо­тя и скажу, что всякий свой приезд в Петербург, в особенности тогда, когда со смертью брата Фе­дора Михайловича я сделался старшим в роде, — я каждый раз помышлял о сближении своем с племянницею; но меня всегда отдаляла от это­го мысль, что подумают, что я сделал сближе­ние это в расчете на внимание профессора к мое­му сыну, которому предстояли экзамены сперва выпускные, а затем докторские... Знаю, что и это соображение попахивает княгинею Марьей Алексеевной... но тут я держался соображения этого потому, что был причастен к этому не один я, но и сын мой. А впоследствии было как будто бы и поздно, но я горько сожалею, что не сделал этого сближения в последнее пребывание в Пе­тербурге в октябре и ноябре 1892 г. И ежели бы мне каким-либо чудом пришлось еще раз побы­вать в Петербурге... то я непременно исполнил бы это свое давнишнее желание и сблизился бы, надеюсь, с дочерью моего покойного брата!».