Дмитрий Иванович

[1820 (?) — ?]

Стат­ский советник, о знакомстве которого с Досто­евским вспоминает, со слов писателя, Е.Н. Опочинин: «...А вот мне [Достоевскому] встретился в жизни один человек, который и не скрывал как будто своей — как бы это сказать? — ну, ненор­мальности, что ли, но только в известном смыс­ле. И человек это был самый обыкновенный, за­урядный и во всем остальном, кроме одной осо­бенности, совершенно нормальный. Встретился с ним в церкви на похоронах девицы одной, при­знаться, необыкновенно красивой, умершей в самых юных летах. Дело было так: в конце об­ряда отпевания, когда родные и знакомые умер­шей пошли дать ее телу "последнее целование", среди них появился никому из них не известный господин лет пятидесяти с лишком, по виду от­ставной чиновник, бритый, в общем, наружно­сти, ничем не выдающейся, притом и одетый скромно, хотя и весьма прилично.
Он как бы с особливым усердием поклонился телу и облобызал сначала в уста, а затем в сло­женные руки, необычно продолжительным по­целуем, на что многие даже обратили тогда вни­мание. Затем он еще раз поклонился гробу, за­мешался в толпе, и больше его никто не видел <...>.
Со временем происшествие это забылось. За­был о нем и я, и, вероятно, никогда бы не вспом­нил, если бы не новая встреча с "неизвестным другом". Произошла эта встреча при обстоятель­ствах, весьма схожих с теми, при коих его виде­ли в первый раз, с тою лишь разницей, что я, будучи на кладбище, увидел его в числе прово­жавших чей-то белый, весь покрытый цветами гроб <...>.

— Изволили вы видеть, какая красавица? — спросил он меня, весь сияя восторгом <...>.
— Что же, она знакомая ваша или, может быть, родственница?
— Нет-с, не родственница даже и не знакомая даже. Познакомился я с нею лишь сегодня в церкви-с во время отпевания.

Ну, думаю, сумасшедший. Теперь понятен и первый случай, казавшийся такой загадкой. Однако, всмотревшись в загадочного друга, я сильно усомнился в правильности такого заклю­чения: в глазах его, все еще сохранявших выра­жение удовлетворения и даже будто радости, све­тился ум; движения и жесты его были спокой­ны и плавны без малейшей порывистости, столь свойственной умалишенным. Все это привело меня к мысли, что случай свел меня с каким-то весьма редким чудаком и что следует узнать его поближе. И вот я незамедлительно приступил к делу. Для начала я счел нужным назвать себя <...>.

— Дмитрий Иванович N, статский советник... (Вы понимаете, что я не могу назвать его фами­лию, — заметил Ф<едор> М<ихайлович>) <...>.

Поза и речь Дмитрия Ивановича стали еще торжественнее.

— Я уже докладывал вам, — начал он, — что истинная, великая красота, и притом же красо­та чистая (а это одно из условий для меня необ­ходимейших), не загрязненная нашей земной страстью, юная-с и лучезарная, — явление весь­ма редкостное. И вот-с, такая-то красота поки­дает землю, чтобы стать ангелом. Я верю в это и полагаю, что великие сонмы небесных сил посто­янно увеличиваются отходящими от нас суще­ствами, как принято говорить, неземной красо­ты... И чистоты, — позволю я себе прибавить, ибо только красота и чистота вместе открывают дос­туп в небеса. И неужели здесь, у нас, не должен отыскаться человек, который бы это постиг умом и сердцем и, не скорбя, а наоборот, — радуясь, напутствовал бы и чествовал своим последним лобзанием восходящего в свою область ангела?! Скажу вам прямо: я такой человек! Я постиг это и всякий раз, как случается мне, подобно как сегодня, чествовать недостойным своим лобзани­ем отшедшего от нас ангела, я возношусь духом от земли и испытываю неизъяснимый восторг...

Теперь глаза Дмитрия Ивановича горели дей­ствительно восторгом. Он перевел дух и продол­жал:

— И скажу вам по правде, главное дело — это "последнее целование". Я готов бы упиваться им вечно, я с трудом отрываюсь от прекрасных чис­тых уст... Но вы знаете, нельзя обращать на себя слишком большое внимание...

Темная загадка почувствовалась мне в этих последних его словах...

— Послушайте, — не выдержал я. — Да ведь это же чудовищно, поймите! И какой же может быть восторг целовать, да еще так продолжитель­но, труп, большею частью к похоронам уже под­вергающийся разложению. Посиневшие губы, трупный запах... Ведь это ужас!
— Какой же тут может быть ужас? — спокойно возразил мне Дмитрий Иванович. — Наоборот-с, великое наслаждение... в устах своих, слитых с ее устами, чувствую я холодок... Да, холодок-с, и столь упоительный, что с болью и трудом я могу оторваться... А что до запаха — так он не более, как от увядших цветов... Только и всего. А зато радость, восторг, говорю вам, неизъясни­мые, и ощущения острейшие! Да вы сами при случае извольте испытать... Да-с, вспомните мои слова и испытайте. Тогда, быть может, поймете меня, и слова мои станут для вас ясны.
Одна мысль о том, что и мной могла бы овла­деть такая ненормальность, испугала меня до того, что, поспешно приподняв шляпу, я чуть не бегом бросился по мосткам к выходу с кладби­ща».