Чернышевский Николай Гаврилович

[12(24).7.1828, Саратов — 17(29).10.1889, там же]

Писатель, критик, экономист, философ, ре­волюционер. Учился в Саратовской духовной семинарии (1842–1845), окончил историко-фи­лологическое отделение Петербургского универ­ситета (1850). В 1851–1853 гг. преподавал рус­ский язык и литературу в гимназиях Саратова. В 1853 г. переехал в Петербург и стал сотрудни­ком «Отечественных записок», затем в «Современнике», где вскоре занял руководя­щее положение. В 1855 г. Чернышевский защи­тил магистерскую диссертацию «Эстетические отношения искусства к действительности».

Историю знакомства с Чернышевским и своих с ним взаимоотношений Достоевский рассказал в главе «Нечто личное» в «Дневнике писателя» за 1873 г.: «С Николаем Гавриловичем Черны­шевским я встретился в первый раз в пятьдесят девятом году, в первый же год по возвращении моем из Сибири, не помню где и как. Потом иног­да встречались, но очень нечасто, разговарива­ли, но очень мало. Всегда, впрочем, подавали друг другу руки. Герцен мне говорил, что Чер­нышевский произвел на него неприятное впечат­ление, то есть наружностью, манерою. Мне на­ружность и манера Чернышевского нравились.

Однажды утром я нашел у дверей моей квар­тиры, на ручке замка, одну из самых замечатель­ных прокламаций изо всех, которые тогда появ­лялись; а появлялось их тогда довольно. Она называлась "К молодому поколению". Ничего нельзя было представить нелепее и глупее. Со­держания возмутительного <...>. Пред вечером мне вдруг вздумалось отправиться к Чернышев­скому. Никогда до тех пор ни разу я не бывал у него и не думал бывать, равно как и он у меня.

Я вспоминаю, что это было часов в пять попо­лудни. Я застал Николая Гавриловича совсем одного, даже из прислуги никого дома не было, и он отворил мне сам. Он встретил меня чрезвы­чайно радушно и привел к себе в кабинет.

— Николай Гаврилович, что это такое? — вы­нул я прокламацию.

Он взял ее как совсем незнакомую ему вещь и прочел. Было всего строк десять.

— Ну, что же? — спросил он с легкой улыб­кой.

— Неужели они так глупы и смешны? Неуже­ли нельзя остановить их и прекратить эту мер­зость?

Он чрезвычайно веско и внушительно отве­чал:

— Неужели вы предполагаете, что я солида­рен с ними, и думаете, что я мог участвовать в со­ставлении этой бумажки?

— Именно не предполагал, — отвечал я, — и даже считаю ненужным вас в том уверять. Но во всяком случае их надо остановить во что бы ни стало. Ваше слово для них веско, и, уж ко­нечно, они боятся вашего мнения.

— Я никого из них не знаю.

— Уверен и в этом. Но вовсе и не нужно их знать и говорить с ними лично. Вам стоит толь­ко вслух где-нибудь заявить ваше порицание, и это дойдет до них.

— Может, и не произведет действия. Да и яв­ления эти, как сторонние факты, неизбежны.

— И однако, всем и всему вредят.

Тут позвонил другой гость, не помню кто. Я уехал. Долгом считаю заметить, что с Черны­шевским я говорил искренно и вполне верил, как верю и теперь, что он не был "солидарен" с эти­ми разбрасывателями. Мне показалось, что Ни­колаю Гавриловичу не неприятно было мое по­сещение; через несколько дней он подтвердил это, заехав ко мне сам. Он просидел у меня с час, и, признаюсь, я редко встречал более мягкого и радушного человека, так что тогда же подивил­ся некоторым отзывам о его характере, будто бы жестком и необщительном. Мне стало ясно, что он хочет со мною познакомиться, и, помню, мне было это приятно. Потом я был у него еще раз, и он у меня тоже. Вскоре по некоторым моим об­стоятельствам я переселился в Москву и прожил в ней месяцев девять. Начавшееся знакомство, таким образом, прекратилось. Засим произошел арест Чернышевского и его ссылка. Никогда ничего не мог я узнать о его деле; не знаю и до сих пор».

Чернышевский же в более поздних воспоми­наниях «Мои свидания с Ф.М. Достоевским», написанных 26 мая 1888 г., передает утрирован­но иронически, со ссылкой на болезнь Достоев­ского, рассказ о первой встрече с ним в 1862 г.: «Через несколько дней после пожара, истребив­шего Толкучий рынок, слуга подал мне карточ­ку с именем Ф.М. Достоевского и сказал, что этот посетитель желает видеть меня. Я тотчас вышел в зал; там стоял человек среднего роста или поменьше среднего, лицо которого было не­сколько знакомо мне по портретам. Подошедши к нему, я попросил его сесть на диван и сел подле со словами, что мне очень приятно видеть автора "Бедных людей". Он, после нескольких секунд колебания, отвечал мне на приветствие непо­средственным, без всякого приступа, объяснени­ем цели своего визита в словах коротких, простых и прямых, приблизительно следующее: "Я к вам по важному делу с горячей просьбой. Вы близко знаете людей, которые сожгли Тол­кучий рынок, и имеете влияние на них. Прошу вас, удержите их от повторения того, что сдела­но ими". Я слышал, что Достоевский имеет нер­вы расстроенные до беспорядочности, близкой к умственному расстройству, но не полагал, что его болезнь достигла такого развития, при котором могли бы сочетаться понятия обо мне с представ­лениями о поджоге Толкучего рынка. Увидев, что умственное расстройство бедного больного имеет характер, при котором медики воспреща­ют всякий спор с несчастным, предписывают говорить всё необходимое для его успокоения, я отвечал: "Хорошо, Федор Михайлович, я испол­ню ваше желание". Он схватил меня за руку, тискал ее, насколько доставало у него силы, про­износя задыхающимся от радостного волнения голосом восторженные выражения личной его благодарности мне за то, что по уважению к нему избавлю Петербург от судьбы быть сожженным, на которую был обречен этот город. Заметив че­рез несколько минут, что порыв чувства уже утомляет его нервы и делает их способными ус­покоиться, я спросил моего гостя о первом по­павшемся мне на мысль постороннем его болез­ненному увлечению и с тем вместе интересном для него деле, как велят поступать в подобных слу­чаях медики. Я спросил его, в каком положении находятся денежные обстоятельства издаваемо­го им журнала, покрываются ли расходы, воз­никает ли возможность начать уплату долгов, которыми журнал обременил брата его, Михаи­ла Михайловича, можно ли ему и Михаилу Ми­хайловичу надеяться, что журнал будет кормить их. Он стал отвечать на данную ему тему, забыв прежнюю; я дал ему говорить о делах его жур­нала сколько угодно. Он рассказывал очень дол­го, вероятно часа два. Я мало слушал, но делал вид, что слушаю. Устав говорить, он вспомнил, что сидит у меня много времени, вынул часы, сказал, что и сам запоздал к чтению корректур, и, вероятно, задержал меня, встав, простился. Я пошел проводить его до двери, отвечая, что меня он не задержал, что, правда, я всегда за­нят делом, но и всегда имею свободу отложить дело и на час и на два. С этими словами я рас­кланялся с ним, уходившим в дверь...».

Скорее всего, знакомство Достоевского с Чер­нышевским состоялось в самом начале 1860 г., когда Достоевский стал членом Литературного фонда, в деятельности которого принимал актив­ное участие и Чернышевский. 2 марта 1862 г. Достоевский вместе с Чернышевским участвует в «литературном и музыкальном вечере в пользу Общества для пособия нуждающимся литерато­рам и ученым в зале г-на Руадзе».

В дневниках Чернышевского 1840-х гг. есть ряд оценок повестей и рассказов Достоевского, Чернышевскому принадлежит также статья в журнале «Время», полемическая реплика на де­кабрьский выпуск «Дневника писателя» за 1877 г. В главе «Нечто личное» «Дневника писателя» 1873 г. Достоевский справедливо отверг клевет­нические упреки в том, что он в повести «Кроко­дил. Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже» спародировал Чернышевского: «Мо­жет быть, я ненавидел Чернышевского лично? Чтобы предупредить это обвинение, я нарочно рассказал выше о нашем кратком и радушном знакомстве. Скажут — этого мало и что я питал затаенную ненависть. Но пусть же выставят и предлоги к этой ненависти, если имеют что вы­ставить. Их не было. С другой стороны, я убеж­ден, что сам Чернышевский подтвердит точность моего рассказа о нашей встрече, если когда-ни­будь прочтет его. И дай Бог, чтобы он получил возможность это сделать. Я так же тепло и горя­чо желаю того, как искренно сожалел и сожалею о его несчастии.
Но ненависть из-за убеждений, быть может?
Почему же? Чернышевский никогда не оби­жал меня своими убеждениями. Можно очень уважать человека, расходясь с ним в мнениях радикально. Тут, впрочем, я могу говорить не совсем голословно и имею даже маленькое дока­зательство. В одном из самых последних № пре­кратившегося в то время журнала "Эпоха" (чуть ли не в самом последнем) была помещена боль­шая критическая статья о "знаменитом" романе Чернышевского "Что делать?" Эта статья замеча­тельная и принадлежит известному перу. И что же? В ней именно отдается всё должное уму и таланту Чернышевского. Собственно об романе его было даже очень горячо сказано. В замеча­тельном же уме его никто и никогда не сомне­вался. Сказано было только в статье нашей об особенностях и уклонениях этого ума, но уже самая серьезность статьи свидетельствовала и о надлежащем уважении нашего критика к достоинствам разбираемого им автора. Теперь со­гласитесь: если бы была во мне ненависть из-за убеждений, я бы, конечно, не допустил в жур­нале статьи, в которой говорилось о Чернышев­ском с надлежащим уважением; на самом деле ведь я был редактором "Эпохи", а не кто другой».

Однако после возвращения Достоевского в Петербург в декабре 1859 г. начинается идейная полемика православного монархиста с револю­ционером Чернышевским и в «Записках из под­полья», и в «Преступлении и наказании», и в переписке Достоевского, когда он отвергает раз­рушительную атеистическую программу Чер­нышевского, справедливо считая Чернышевско­го виновником появления бесов в России. «Но Боже мой: деизм нам дал Христа, — писал До­стоевский своему другу поэту А.Н. Майкову 16(28) августа 1867 г. после встречи-ссоры с И.С. Тургеневым, — то есть до того высокое пред­ставление человека, что его понять нельзя без благоговения и нельзя не верить, что это идеал человечества вековечный! А что же они-то, Тур­геневы, Герцены, Утины, Чернышевские, нам представили? Вместо высочайшей красоты Божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыдно раздра­жительны, легкомысленно горды, что просто не­понятно: на что они надеются и кто за ними пой­дет? Ругал он [И.С. Тургенев] Россию и русских безобразно, ужасно. Но вот что я заметил: все эти либералишки и прогрессисты, преимуществен­но школы еще Белинского, ругать Россию нахо­дят первым своим удовольствием и удовлетворе­нием. Разница в том, что последователи Черны­шевского просто ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно про­валиться!)...». Ряд отрицательных отзывов о Чернышевском имеется в записных книжках Достоевского 1860–1865 гг.: «Г-н Чернышевский тешится тем, что подзыва­ет к себе пальцем всех великих мира сего: Кан­та, Гегеля, Альбертини, Дудышкина и начина­ет их учить по складам. Эта потеха очень невин­ная и, конечно, очень смешная, она напоминает Поприщина, вообразившего, что он испанский король. Ведь мы знаем, что такое г-н Чернышев­ский. Если у него есть идея, к чему он унижает ее, коверкая себя? <...>. Г-н Чернышевский что-нибудь вычитает и ужасно обрадуется новому знанию — до того обрадуется, что ему тотчас же покажется, что другие еще ничего не знают из того, что он узнал. Он так и сыплет познаниями и учит всех бе-а-ба <...>. Невежество Чернышев­ского <...> У г-на Чернышевского всё значат книж­ки, и прежде всего книжки...».