Бумштель Исай Фомич

[1808, Смоленская губ. — ?]

Арестант Омского острога, «из Смоленской губернии, из евреев, мещанин, в крепости с 24 августа 1850 г. за смертоубийство, на 11 лет, наказан плетьми 65 ударами с постановлением штемпелевых знаков, золотых дел мастер, грамоты не знает». О Бумштеле упоминает в своих воспоминаниях каторжник Ш.Токаржевский. И. Богуславский вспоминает о Бумштеле: «Как убежденный талмудист и начетчик, он имел свои книги, и в пятницу, когда справлял свой шабат со всей шумной торжественностью, каземат наш превращался в синагогу. На столике Бемштейн зажигал несколько сальных свечей, надевал талес, раскладывал свои книги и крикливым голосом тягуче повторял "Duruch otu stanaj atshajmu... Raskuttu" и т. п. Потешной фигурой был этот наш еврейчик: маленький, щуплый, сухой, как скелет, всегда грязный за исключением субботы; табаком он злоупотреблял до того, что вызывал отвращение, считал себя образованным, а был невыразимо ограниченным; недоставало ему даже обычной еврейской сметливости <...>. Мы приняли его в <...> содружество отчасти за оригинальность, а еще более из жалости, и он за это был нам очень благодарен».
В «Записках из Мертвого дома» Бумштель фигурирует под именем Бумштейн: «Но поляки составляли особую цельную кучку. Их было шестеро, и они были вместе. Из всех каторжных нашей казармы они любили только одного жида, и может быть единственно потому, что он их забавлял. Нашего жидка, впрочем, любили даже и другие арестанты, хотя решительно все без исключения смеялись над ним. Он был у нас один, и я даже теперь не могу вспоминать о нем без смеху. Каждый раз, когда я глядел на него, мне всегда приходил на память Гоголев жидок Янкель, из "Тараса Бульбы", который, раздевшись, чтоб отправиться на ночь с своей жидовкой в какой-то шкаф, тотчас же стал ужасно похож на цыпленка. Исай Фомич, наш жидок, был как две капли воды похож на общипанного цыпленка. Это был человек уже немолодой, лет около пятидесяти, маленький ростом и слабосильный, хитренький и в то же время решительно глупый. Он был дерзок и заносчив и в то же время ужасно труслив. Весь он был в каких-то морщинках, и на лбу и на щеках его были клейма, положенные ему на эшафоте. Я никак не мог понять, как он мог выдержать шестьдесят плетей. Пришел он по обвинению в убийстве. У него был припрятан рецепт, доставленный ему от доктора его жидками тотчас же после эшафота. По этому рецепту можно было получить такую мазь, от которой недели в две могли сойти его клейма. Употреблять эту мазь в остроге он не смел и выжидал своего двенадцатилетнего срока каторги, после которой, выйдя на поселение, непременно намеревался воспользоваться рецептом. "Не то нельзя будет зениться, — сказал он мне однажды, — а я непременно хоцу зениться". Мы с ним были большие друзья. Он всегда был в превосходнейшем расположении духа. В каторге жить ему было легко; он был по ремеслу ювелир, был завален работой из города, в котором не было ювелира, и таким образом избавился от тяжелых работ. Разумеется, он в то же время был ростовщик и снабжал под проценты и залоги всю каторгу деньгами...». В «Дядюшкином сне» Бумштель фигурирует под фамилией Бумштейна.