Брылкин Павел

[1829(?) — ?]

Гардемарин, воспитанник Морского кадетского корпуса в Петербурге, арестованный в корпусе в октябре 1849 г. на последнем курсе «за то, что, идя в праздничный день с обеда, не исполнил приказания дежурного офицера — идти в ногу и равняться, и когда последний хотел взять его за руку, устранил это движение, что признано было неповиновением начальству», был разжалован в рядовые с назначением в 6-й Сибирский линейный батальон в Омской крепости вместе с другими арестованными и разжалованными гардемаринами Морского кадетского корпуса: В. фон-Геллесемом, А.Калугиным, С.Левшиным, А.Лихаревым, М.Хованским.
Брылкин знал на каторге Достоевского, во всяком случае, мог быть одним из шести гардемаринов — «морячков», которые впоследствии рассказывали писателю П.К. Мартьянову о каторжнике Достоевском, хотя эти сведения и не всегда совпадают с «Записками из Мертвого дома»: «Ф.М. Достоевский имел вид крепкого, приземистого, коренастого рабочего, хорошо выправленного и поставленного военной дисциплиной. Но сознанье безысходной, тяжкой своей доли как будто окаменяло его. Он был неповоротлив, малоподвижен и молчалив. Его бледное, испитое, землистое лицо, испещренное темно-красными пятнами, никогда не оживлялось улыбкой, а рот открывался только для отрывистых и коротких ответов по делу или по службе. Шапку он нахлобучивал на лоб до самых бровей, взгляд имел угрюмый, сосредоточенный, неприятный, голову склонял наперед, и глаза опускал в землю. Каторга его не любила, но признавала нравственный его авторитет; мрачно, не без ненависти к превосходству, смотрела она на него и молча сторонилась. Видя это, он сам сторонился ото всех, и только в весьма редких случаях, когда ему было тяжело или невыносимо грустно, он вступал в разговор с некоторыми из арестантов <...>.
Характер Ф.М. Достоевского, по рассказам одного из "морячков", был вообще несимпатичен, он смотрел волком в западне; не говоря уже об арестантах, которых он вообще чуждался и с которыми ни в какие человеческие соприкосновения не входил, ему тяжелы казались и гуманные отношения лиц, интересовавшихся его участью и старавшихся по возможности быть ему полезными. Всегда насупленный и нахмуренный, он сторонился вообще людей, предпочитая в шуме и гаме арестантской камеры оставаться одиноким, делясь с кем-нибудь словом, как какой-нибудь драгоценностью, только по надобности. Будучи вызван "морячками" в офицерскую комнату, он держался с ними более чем сдержанно, на приглашение присесть и отдохнуть часто отказывался и уступал только настоятельной просьбе, отвечал на вопросы неохотно, а в интимные разговоры и сердечные излияния почти никогда не пускался. Всякое изъявление сочувствия принимал недоверчиво, как будто подозревал скрытую в том неблагоприятную для него цель. Он отказывался даже от чтения приносимых молодежью книг и только раза два заинтересовался "Давидом Копперфильдом" да "Замогильными записками Пиквикского клуба" Диккенса, в переводе Введенского, и брал их в госпиталь для прочтения <...>. По мнению же "морячка", нелюдимость его происходила из боязни, чтобы какие-нибудь отношения к людям или нелегальные поблажки не сделались известными начальству и не отягчили бы, вследствие того, его положения <...>.
Поражало "морячков" в характере этих двух петрашевцев [Достоевского и С.Ф. Дурова] то, что они ненавидели друг друга всею силою души, никогда не сходились вместе и в течение всего времени нахождения в Омском остроге не обменялись между собой ни единым словом. Вызванные вместе для бесед в офицерскую комнату, они оба сидели насупившись в разных углах и даже на вопросы юношей отвечали односложными “да” или “нет”; так что их стали вызывать не иначе как поодиночке <...>.
Большое участие в петрашевцах принимал старший доктор госпиталя Троицкий. Он иногда сообщал им через "морячков", что они теперь могут (тот или другой) прийти в госпиталь на передышку, и они отправлялись и вылеживали там по несколько недель, получая хороший сытный стол, чай, вино и другие предметы, частию с госпитальной, частию с докторской кухни. “Записки из Мертвого дома”, как рассказывал одному из юношей И. И. Троицкий, начал писать Достоевский в госпитале, с его разрешения <...>.
Немалую услугу оказал Ф.М. Достоевскому также и один из "морячков". Оставленный однажды для работ в остроге, он находился в своей казарме и лежал на нарах. Вдруг приехал плац-майор Кривцов — этот описанный в "Записках из Мертвого дома" зверь в образе человека.
— Это что такое? — закричал он, увидя Федора Михайловича на нарах. — Почему он не на работе?
— Болен, ваше высокоблагородие, — отвечал находившийся в карауле за начальника "морячок", сопровождавший плац-майора в камеры острога, — с ним был припадок падучей болезни.
— Вздор!.. Я знаю, что вы потакаете им!.. В кордегардию его!.. Розог!..
Пока стащили с нар и отвели в кордегардию действительно вдруг заболевшего со страху петрашевца, караульный начальник послал к коменданту ефрейтора с докладом о случившемся. Генерал де Граве тотчас приехал и остановил приготовления к экзекуции, а плац-майору Кривцову сделал публичный выговор и строго подтвердил, чтобы больных арестантов отнюдь не подвергать наказаниям...».
В 1856 г. Брылкин, как и все остальные гардемарины, был произведен в офицеры.