Александров Александр Львович

[1850(?), Петербург, — 28.3(10.4).1910, там же]

Сын купца из Апраксиного двора в Петербурге, отбывавший вместе с Достоевским арест на гауптвахте Сенной площади в Петербурге 21–23 марта 1874 г. Достоевский был приговорен Петербургским окружным судом 11 июня 1873 г. к двум суткам ареста за напечатание слов императора без разрешения министра императорского двора в статье князя В.П. Мещерского «Киргизские депутаты в С.–Петербурге» в журнале–газете «Гражданин», редактором которого был сам Достоевский. Сохранились воспоминания надзирателя гауптвахты Сенного рынка, правда, подающего некоторые факты несколько  в утрированном виде: «...Много лет кряду служил я надзирателем, много скажу я вам, и народа перевидал. А кого только у нас не было?! Особенно запомнился мне писатель Достоевский. Одним часом с ним был посажен и купеческий сын Александров из Апраксиного. Когда утром я пришел на дежурство, то служитель, который сменялся, сказал мне, что у нас двое новых сидят. "Один из них писатель", — прибавил он.

— А почему ты знаешь? — спросил я.

— А они мне сами об этом сказывали.

Посмотрел в реестр заключенных, вижу фамилии и в самом деле Достоевский и Александров. Ну, думаю, шутку, значит, сыграла с ними жизнь. Однако любопытствую: какой из себя Достоевский. Всего о нем я не знал, но кое-что из сочинений читать приходилось. Захожу в камеру, а они оба сидят на койке взлохмаченные, неумытые и режутся в карты. Карты и игры у нас в заведении запрещались начальством и при упущении строго взыскивалось с виновных. Я к ним и обращаюсь: "Нельзя, мол, господа, здесь в карты играть", а Достоевский собрал карты, сжал колоду в руке и говорит:

— Милый человек, мы о судьбе своей гадаем, разве не разрешается это?

Вижу, что они хотят меня на словах обойти, — напускаю серьезность и еще раз повторяю: "Судьба тут ни при чем, о ней можно размышлять и в мыслях иметь, а карты, пожалуйста, без скандалу. Так что я должен буду их все равно отобрать..."

Александров этот и говорит тогда: "Бросьте, Федор Михайлович, ему их в рыло. Что со скотиной и говорить!"

Но Достоевский стал его успокаивать и тут же уговаривать меня: "Голубчик, ты вот из дома, от жены, от детей пришел; отстоишь свое время, да и опять к ним, а как нам быть? О домашних ничего не знаешь, жена не приходит второй день [Это не соответствует "Воспоминаниям" А.Г. Достоевской, которую в первый же день пропустили к мужу, хотя, возможно, это неточная передача того факта, что, как отмечает А.Г. Достоевская, вечером 21 марта 1874 г. ее не пустили к мужу] — бросишь на картах и легче станет ведь..."

Я, конечно, опять-таки понимаю, что беспокойство о домашних тут ни при чем, но только обговорил он-таки меня. Совсем заговорил до того, что я даже не только карты у них не отобрал, но и за водкой разной для Александрова ходил <...>.

Ходил я раз в гостиницу, носил письмо к какому-то господину–редактору. Господин этот приказал передать Федору Михайловичу книжку журнала и деньги.

Достоевский, получив деньги, хотел одарить меня, но я положительно отказался.

— Позвольте вам услужить, хотя это и не дозволяется правилами, но чтобы за деньги, то ни за какие! — говорил я писателю, а он все не верил, что я не хочу денег, что я отказываюсь от них.

— Вот уж чего не понимаю: русский человек, а деньгами не интересуешься, — сказал он.

Я тогда очень этими словами обиделся, обиднее еще было, что купчик насмехался и надо мной и над бедным Федором Михайловичем.

— Не хотите, чтобы за «спасибо» делал, то поищите себе других... — сказал я.

Достоевский очень расстроился, стал уверять, что он ошибся в суждении обо мне и попросил у меня прощения.

Мы тут же, конечно, помирились, и Достоевский даже купчика склонил на мою сторону: тот стал меня на "вы" называть. Только не думаю, чтобы Александров в полное уважение или сочувствие ко мне вышел. Ему стыдно должно быть около Достоевского.

В скором времени Достоевский был отпущен. Александров оставался после него недели две...»